Картина одиннадцатая
«Обе поднялись и, бледные, смотрели друг на друга».
В этой картине Мышкин был скорее не действующим лицом, а стра¬дательным. Вообще, героям Смоктуновского часто будет выпадать эта страдательная роль: свидетеля событий. Или точнее: их катализато-ра. Смоктуновский сыграл в Мышкине драму человека-катализатора, который всюду, где ни появляется, ускоряет течение событий, меняя накал происходящего, заставляет окружающих раскрываться с неожи¬данной стороны. В этой сцене Мышкина делили самые дорогие ему женщины, все больнее и больнее раня друг друга. Беспомощный, ли¬шенный возможности вмешаться, он тем не менее был главным лицом в этой сцене — зритель-судья, к которому апеллируют обе стороны. Практически лишенный реплик, тихо стоящий в стороне, его Мышкин мог только слушать и проживать происходящее:
«Просить глазами Аглаю, чтобы она прекратила
Такое ужасное поведение.
Потерял дар речи — хотеть сказать и мочь сказать.
За что? Почему все на одну ее??»
Кирилл Лавров вспоминал о репетиции этой сцены: «Смоктунов¬ский должен был просто стоять в углу и слушать, как его „делят" Аглая с Настасьей Филипповной. И все эти пятнадцать минут его молчания мы не могли оторвать от него глаз...». То есть внутренний крик Мыш¬кина был внятен зрительному залу. Бившиеся в нем боль, страх, со¬страдание, не выраженные словами, жестами, мимикой, тем не менее передавались зрителям.
Кинувшись вслед за Аглаей, его Мышкин возвращался к протянув¬шей за ним руки Настасье Филипповне
«Аглая, вы видите, что я не ногу идти с вами.
Ведь она же убьет себя! »
08.09.2009
[ <<< назад к списку ]
