Чем выше этический ценз личности каждого, тем продуктивнее общее импровизационное действие. Создание условий для импро¬визации — это также и дополнительный стимул для артиста в повы¬шении своего профессионального мастерства, так как импровиза¬ция требует высочайшего профессионализма.
Идея спектакля объединяет коллектив в ансамбль единомыш¬ленников, сквозное действие такой ансамбль гармонизирует, а сверх¬задача вдохновляет. Все это известно. Единственное, что смущает режиссера — воплощение, форма. Как можно отдать ее на откуп не¬предсказуемости? Или, иначе, как отказаться от власти? (Как буд¬то искусство и власть совместные вещи.)
Однако, если режиссер не забудет, что сцена — это не киноэкран, тогда коллективная ансамблевая импровизация в спектакле для него станет главным художественным средством выражения сверхзадачи. Ибо идея и сверхзадача любого спектакля направлены, прежде всего, на решение этической проблемы. Поэтому если актеры объединены общей этической идеей, то любая непредсказуемость в коллективной импровизации станет работать на эту идею. Т.е. каждая импровизаци¬онная неожиданность будет про то, о чем спектакль. А вот как испол¬нена будет такая неожиданность в пределах сквозного действия на пу¬ти к сверхзадаче спектакля, зависит от умения и одаренности актеров, их специальной импровизационной обученности.
К подобного рода «крамольным» мыслям К.С.Станиславский по¬дошел вот уже почти 60 лет тому назад. Но, увы, эта часть его учения до сих пор находится в тени и почти никак не реализована на практи¬ке: «Самые скверные мизансцены те, которые дает режиссер. Я видел, как они [актеры] стояли передо мной спиной, что-то делали, — и я все слышал и понимал. Я ни одной такой мизансцены придумать не могу. Я хочу добиться спектакля без всяких мизансцен. Вот сегодня эта сте¬на открыта, а завтра актер придет и не будет знать, какая стена откро¬ется. Он может прийти в театр, а павильон поставлен иначе, чем вчера, и все мизансцены меняются. И то, что он должен искать экспромтом1 новые мизансцены, — это дает очень много интересного и неожидан¬ного. Ни один режиссер не придумает таких мизансцен» [28].
Составители сборника, где приведено данное высказывание К.С.Станиславского, Ю.С.Калашникова и В.Н.Прокофьева пишут: «Говоря о спектакле без мизансцен, Станиславский имел в виду лишь отказ от твердо зафиксированных "режиссерских мизансцен". Этим он хотел сохранить за актерами право на некоторую импровизационность исполнения. Станиславский искал такие принципы творческой работы, при которых актер должен был" бы всегда идти по внутренней линии роли, а не внешнему рисунку раз и навсегда установленных мизансцен.
Он мечтал о воспитании такого уровня артистической техники, при которой актеры умели бы каждый раз заново приспосабливать¬ся к партнерам и сценической обстановке, варьируя и видоизменяя внешний рисунок действия, то есть "приспособление" роли. В сво¬ей педагогической практике в Оперно-драматической студии Ста¬ниславский, в порядке опыта, пробовал отказаться от фиксирован-ных мизансцен.
1 Даже К.С.Станиславский здесь допустил неточное разграничение поня¬тий «экспромт» и «импровизация».
На каждой репетиции вносились изменения в расположение мебели и выгородок на сцене, чтобы создать у актеров ощущение неожиданности и новизны. Станиславский говорил, что мечтает о постановке в студии такого учебно-экспериментального спектакля, который будет срепетирован в четырех стенах павильона, установ¬ленного на сценическом кругу, причем при каждом повторении спектакля будет меняться не сама декорация, а угол поворота к зри¬телям. Это поставит актеров перед необходимостью всякий раз кор¬ректировать мизансцену, исходя из логики происходящих на сцене событий и местоположения зрителей. Этот интересный педагогичес¬кий опыт не был доведен Станиславским до конца» [28].
Этот же период в творчестве К.С.Станиславского вспоминает и его ученица Л.П.Новицкая: «К.С.Станиславский мечтал об актере, умеющем в совершенстве владеть мизансценой. Он часто говорил нам, своим ассистентам, что ему бы хотелось, чтобы актер не играл по раз и навсегда заученным мизансценам. Идеально было бы, гово¬рил он, каждый раз играть спектакль в разных мизансценах — что¬бы мизансцены не штамповались. Он объяснял нам, что незыбле¬мой остается только внутренняя линия действий. На занятиях он стремился приучать студентов к экспромтам1 в мизансценах, кото¬рые открывают простор и глубину творчества» [22].
Возвращаясь к нашим размышлениям о категориях «лада» и эмпатического «Мы», отметим, что работа режиссера с актерами в ус¬ловиях истинной коллективной импровизации, думается, способна убавить не всегда оправданный авторитаризм. Режиссер может вес¬ти диалог с «Мы», доверяя его непосредственное воплощение акте¬рам. Ведь актеры могут во многом самостоятельно воплотить пред-ложенный им режиссером принцип «лада» в данном спектакле, но при одном главном условии: они природу «лада» должны знать и ею профессионально пользоваться. Импровизацию нельзя дозиро¬вать! «Импровизационное™ исполнения» (чьей воли?) отличается от импровизации так же, как демократизация от демократии.
29.09.2009
[ <<< назад к списку ]
